****************************************
******************************
Хорошо что классики прошлого не ведают, что творят с их нетленками нынешние горе нео-реформаторы экрана и сцены! А если и ведают, наверняка, от бессилия и злости переворачиваются в гробу!
****************************************
****************************************
************
----------------------------------------
-----
Станислав МИРОШНИЧЕНКО
----------------------------------------
----
-------- Впрочем, этот иронический рассказ вполне можно бы назвать «Ох уж эта зубная боль», или ещё короче и поэтичнее - «Боль зубная», что, подобно лазерному лучу, пронзает все моё эксцентрическое действо. Хотя, какая уж тут, к чертям, поэзия, когда разбухшую до безобразия скулу сводит на бок от зверской, разрывающей боли, что ты готов лезть, аж, на стену или с дикими воплями бежать по потолку, то бишь совершать неадекватные здравому смыслу поступки, да к тому же с непредсказуемыми, и не только для себя, последствиями... Но уж извольте, как я назвал рассказ, так и назвал, главное, чтобы по сути...
А вся суть заключается в том, что я уже и не помню, когда в последний раз был в театре. Классикой еще по молодости как-то пресытился, а из современных спектаклей если и было что смотреть, так лучше бы глаза на то не смотрели - сплошное кощунство да словоблудие.
А вчера, чуть свет, звонит мой давний приятель, режиссер Лёха Картинцев - ещё в школьном театре вместе лицедействовали, он играл Пушкина, я Дантеса… А затем, в «Культпросвете», последние свои штаны просиживали, а дальше наши пути разошлись... И надо же, вот вспомнил - приглашает на свою премьеру экстравагантной комедии «И снова Хлестаков», повествующей о дальнейшей судьбе Гоголевского самозванца. Этакая вольная интерпретация в духе нынешнего времени. Но я уже понял, что это будет за интерпретация и, подавляя в себе малохольную зевоту деликатно отказался, сославшись, естественно, на неважнецкое самочувствие. Оно и действительно, у меня ещё с вечера невыносимо разболелся вконец запущенный зуб, и на этот именно день я наметил героический поход к стоматологу. Но то было похоже на объяснение слепого с глухонемым.
- Но ты, чувак, блин, даёшь, - отреагировал он на удивление раздраженно, - закрытый спектакль для столичного бомонда... И единственно, два первых ряда выбил для своих... Другой бы посчитал за честь, что его приглашают, а он ещё, видите ли, выпендривается... ё-ка-лэ-ма-не! - и в сердцах бросил трубку.
По его необоснованному, вызывающе-гонорскому тону было ясно, что и позвонил-то он мне вовсе не по простоте душевной, как старый приятель, а как повод - лишний раз продемонстрировать своё дешёвое превосходство над заурядной, несостоявшейся творческой личностью, коим он меня, несомненно, считал.
Ещё бы, нынче в моду вошло - выезжать на театральную стезю верхом на гениях, как на белом коне, да только не во всем белом, парадном, а в хипповых изрезанных джинсах и борцовской майке на квадратном татуированном теле и при этом нескромно мнить себя новаторами сцены, хотя их хваленый авангардизм, по мнению театральных эстетов, и ломаного гроша не стоит.
«Что ж, - думаю, селекционер антрепризный, спасибочки тебе за оказанную честь, так и быть, анальгин на зуб и уж посмотрим на твой неоклассический гибрид, явно очередной, порочный ширпотреб, рассчитанный на низменные чувства извращенной публики», что в общем-то оно и подтвердилось: от одной только вяжущей уши ненормативной лексики новоявленных персонажей даже свет на сцене казался матовым, не говоря уже о неизменной пикантной клубничке... И в чем, кстати, уважаемый читатель, вы можете убедиться, познакомившись, наконец, с содержанием, вернее содержимым оного клубничного месива. Только для начала, чуть освежив память, вспомним финал подлинного Гоголевского «Ревизора», а именно тот момент, когда после столь неожиданной шоковой развязки, этакая по словам городничего «сосулька или тряпка», то бишь Иван Хлестаков, пребывая в состоянии эйфории от снизошедшей на него манны небесной или по-нынешнему - лафы, мчался на лихой тройке в Саратов к дядюшке...
Так вот, не одолев и половины пути он неожиданно меняет свой маршрут, да только не в Санкт- Петербург решает вертаться, куда дорога была ему явно заказана - ибо ещё неизвестно, как повел себя городничий с подручными, не менее пострадавшими от инцинденту, как финансово, так и морально, а значит и нет гарантии, что в Питере его не ждут блюстители закона. И доказывай потом продажному суду, что не по своей воле влез в шкуру самозванца, тем паче, что на Руси доказывать свою невиновность дело пустое, только больше мокрухи на тебя навешают. Да и в Саратов нет никакого смысла спешить, - приедешь, а там засада из царских спецназовцев, что, окопавшись возле дядюшкиного имения, ждут не дождутся оборотистого Иванушку. А потому и решил Хлестаков держать путь на Москву, где его явно не ждали, благо теперь было на что кутить. Но по пути завернул в небольшой уездный городок - перевести дыхание. Остановился в старенькой гостинице и с дороги тут же в кабак, где как раз оттягивались по полной новые русские мещане с местными красотками. А Иван с ходу возьми да и ляпни по-французски: Бонсуар, камарадэ! У мужиков глаза аж на лоб, - чтоб в забытой богом дыре, да иноземцу объявиться... А девки даже взвизгнули от восторга и, соскочив с мещанских колен взяли мусъю под свою опеку. Потребовали для иноземного гостя лучшего вина и после, уже будучи под шафе, давай наперебой жаловаться на провинциальную смертельную скуку, да томно воздыхать и всхлипывать по Парижу, что даже слегка разомлевший Хлестаков растроганно пустил дежурную слезу.
И тут его невольно осенило: - Хотя я и француз, - заговорил он вдруг чисто по-нашенски, но однако русских аристократических корней, и представился агентом по найму - видно по нутру пришлась ему уютная шкура самозванца и моментально вошел в раж, дескать служит в Париже, в сфере публичных заведений, то бишь - зрелищных, и приехал в Россию, дабы отобрать, особливо в провинциях исконно русских барышень для работы в качестве танцовщиц в только что открывшемся Мулен-Руже. (И хотя до открытия культового кабаре ещё бог знает сколько лет, но в Театре абсурда смещения во времени, равно как и подтасовки исторических лиц и фактов вещь довольно привычная). И уже на следующее утро внушительная толпа местных фактуристых красавиц осаждала скрипучие двери видавшего виды кабака, дабы в неглиже своём бесстыже продемонстрировать образец порочной вольности, лишь бы поскорее сбросить с себя многовековые оковы целомудрия и окунуться в этот неведомый, захватывающий мир истины, красоты и свободной любви. В итоге самозванный агент отобрал практически всех, за исключением двух стервоз, оказавшихся «в некотором роде замужем». Оно и понятно, с каждой персоны он поимел по 500 рубчиков, да не каких-то там нынешних одефолченных, а царских, золотых! Якобы за оформление виз и загранпаспортов. Затем, из общего этакого корденалета, выбрав самую-самую, назначил её бригадиршей и для уточнения кое-каких производственных деталей пригласил в свой номер на ужин при свечах со всеми, понятно, вытекающими последствиями...
И какого же было разочарование разнаряженных барышень, пришедших в назначенный день со своим скарбом, в сопровождении слуг и многочисленной родни к дверям гостиницы, где их должны были ждать роскошные омнибусы на Москву, когда им сообщили, что ни о каких омнибусах они и слыхом не слыхивали, и что де приезжий, выдававший себя за французика, три дня как с ямщиком слиняли чёрте знает куда...
Вот такая ни уму ни сердцу кумедия получилась. Ни нормальных тебе человеческих чувств, ни положительных эмоций, так, галиматья порнушная, притом автора аж самого Картинцева, значившегося в афишах под громким псевдонимом Го-Голь! Вероятно желая оным дешевым способом подстегнуть обывательский интерес к своему маразматическому творению он беспардонно и приватизировал бессмертную фамилию гения и расчленил на две части, оставив от первоисточника - Го, а на свою долю - Голь, что на выдумки хитра, в чем мы, собственно, и убедились. Благо, что сия несусветная выдумка в одном акте, ибо экстравагантный продвинутый бомонд знавал в своей жизни эротические акты и похлеще. И уже к середине действа среди томящихся от скуки зрителей наметился некоторый оживляж, и несмотря на убедительные просьбы перед началом спектакля отключить мобильники, то и дело над залом витали начальные аккорды знакомых мелодий, что, сливаясь в одну, создавали хаотичную какофонию, и тогда зал ассоциировался то ли с центром Дальней космической связи, то ли с некогда популярной телеигрой «Угадай мелодию».
Вот и рядом со мной неожиданно запиликало нечто похожее на мелодию из «Бандитского Петербурга». Сигнал исходил от спонсора спектакля - молодого, бритоголового и вечно жующего интеллигентного бугая, что сидел на первом ряду бок о бок с Картинцевым, как раз передо мной. Он неспешно извлек мобилу из наружного кармана модного сиреневого пиджака и, чуть пригнувшись и прикрыв ладошкой рот, не переставая жевать, сдержанно зашептал:
-- Да, дорогая... Я понимаю... Ты всегда хочешь не вовремя... Нет, сейчас я не могу... Где, где, будто не знаешь, в театре, на сдаче спектакля и сегодня, кстати, буду поздно, останемся обмывать сдачу... Какой ещё бордель! С ума сошла... Какие девочки! Опять за свое, начинаешь... Да говорю же, я - в театре! Вот, пожалуйста, можешь убедиться... - и любимый муженек направил свой чувствительный мобильник на сцену, где в этот момент, как назло, неистово бушевали эротические страсти: на высвеченном среди мрака ложе любви, под прозрачным одеялом, прилюдно совокуплялись Хлестаков с бригадиршей. И когда их сладострастные стенания достигли наивысшего накала, когда вконец измученные их души вознеслись к вратам Рая, именно в тот миг блаженного покоя из мобилы, резанув томную тишину, вырвалась вконец уничижающая тирада:
-- И ты ещё смеешь свой грязный, мерзкий притон называть театром?! Сволочь!!! ... Что, сидевшие рядом, невольно оконфузились, и сладкой парочке актеров как-то не по себе стало и, потеряв на время дар речи, ошалело уставились сперва на режиссера, потом на спонсора, который нервно вскочил, словно ошпаренный и, извинившись перед Картинцевым, удалился на пару минут в фойе, чтобы окончательно добить свои отношения с женой.
Честно говоря, и мне не терпелось рвануть следом за спонсором, но побоялся приковать к себе, уж очень неухоженному, общественное внимание и дать лишний повод для уничижающего зубоскальства, а потому меланхолично обрёк себя на дальнейшие душевные муки. А тут ещё опять некстати разболелся зуб, и положил на злосчастное дупло очередную дольку анальгина и уже через пару минут почувствовал желанное облегчение, запрокинул голову на спинку кресла и, закрыв глаза, незаметно провалился в пустынное состояние небытия И только через какое-то время слышу сквозь сон, -- Молодой человек, проснитесь, -- и я с трудом разлепляю глаза. Спектакль уже закончился, и зрители бочком протискивались на выход сквозь мои колени. Я, ухватившись за подлокотники, с усилием поднялся. Состояние после анальгиновой терапии, как с большого бодуна. И тут как тут передо мной вырос разгневанный Картинцев и, буквально выдернув меня из ряда, увлёк в сторону:
-- Ты что, подонок, сюда спать пришёл, - прошипел он, прожигая меня ненавистным взглядом.
-- Извини, дорогой, весь день на анальгине, вот и разморило, - начал я оправдываться, зевая, но режиссёр перебил:
-- А ты знаешь, что наверняка сорвал мой спектакль.
-- Интересно, чем это я сорвал?! - не без удивления воскликнул я.
-- А тем, что на премьере присутствовали фото коры, в основном папарацци - падкие на всякого рода казусы и уж, как пить дать, в кадр попала твоя спящая физиономия, да ещё крупным планом - вот, мол, зрительская реакция на премьеру сезона. Комментарии, как говорится, излишни.
-- Так это же здорово! - воскликнул я не без сарказма, ещё одной дьявольщиной на сцене станет меньше и у тебя снова появится возможность подумать о вечном, ведь всё-таки Пушкина играл, не хухры-мухры. Вон и кудри уже разгладил, заплёл в косичку, что знак Мастера, почитай от Всевышнего, а продался-то, выходит, Дьяволу.
-- Всё сказал?! - процедил он с ехидцей сквозь зубы, похоже едва сдерживая себя, чтобы как тогда, на сцене, не врезать мне по больной физиономии, но, совладав с собой, только крепче сжал кулаки.
-- И чтобы я ещё хоть раз пригласил тебя на свои премьерские спектакли, Боже упаси! - заключил он срывающимся от гнева и обиды голосом и, резко развернувшись, Картинцев -- Го - Голь размашисто зашагал к служебным дверям.
- Что ж, вот и отлично, - вздохнул я с облегчением, довольно потирая ладони, - считай, что Всевышний тебя уже услышал, и я уже больше ни ногой в твой зловонный мирок омерзительного порока, но было бы ещё лучше, если бы Всевышний в лице своего посредника Государства так же поступил бы и с прочими зрителями, в первую очередь юными, оградив их ещё неокрепшие молочные души от пагубного суррогатного пойла, отравляющего их нравственные устои.. Ведь когда зрителей в зале станет меньше, чем артистов на сцене, то такой Театр Общественной Заразы растворится во времени, как в серной кислоте, без остатка, и на святая святых сцене снова будут главенствовать так необходимые нам жизненно важные духовные ценности: порядочные поступки, самоотверженная бескорыстная любовь, а если и роковая жертвенность, то лишь во имя добра и справедливости.
Так, подгоняемый светлыми, оптимистичными мыслями, я вышел из театра...
***************************
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
----------------------------------------
сердечко соседствовало с 
... на что и указал, он, нечаянно, стрелочкой и рядом влепил поцелуй! И, только нажав на "отправить", он с неописуемым ужасом заметил свою оплошность! 
увенчанная трепетными чмоками, злой иронией отпечаталась на его мониторе! Что поневоле вспомнились пословицы: "слово не воробей…" и - "Не вырубишь топором…" 
"фук!" И к тому же, в сердцах, вырубила его из своего списочного состава друзей! 
Автор:
